Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнув­шего

Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнув­шего моего детства, мне было весело подъезжать в первый раз к незна­комому месту: все равно, была ли то деревушка, бедный уездный горо­дишко, село ли, слободка, — любопытного много открывал в нем детский любопытный взгляд. Всякое строение, все, что носило на себе отпечаток какой-нибудь заметной особенности, — все останавливало меня и поражало. Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, что один-одинешенек торчал среди бре­венчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских доми­ков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым же­лезом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди города, — ничто не ускольза­ло от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей, я глядел и на покрой какого-нибудь сюртука, который дотоле не видал, и на шедшего в стороне пехотного офицера, которого бог знает из какой губернии занесло на уездную скуку, и на купца, что мелькнул на беговых дрожках, и уносился мысленно за ними в бедную жизнь их. Уездный чиновник пройди мимо — я уже задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату, или прямо домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока еще не совсем сгустились су­мерки, сесть за ранний ужин со всей семьей, и о чем будет веден разго­вор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет после супа сальную свечу в долговечном до­машнем подсвечнике.

Жаль, что теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность; что моему охлажденному взору неприютно, что мне не смешно, и то, что пробу­дило бы в прежние годы живое движенье в лице, смех и немолчные речи, то скользит мимо, и безучастное молчание хранят мои недвиж­ные уста. О моя юность! О моя свежесть!